1993, HP: TWISTED THINGS

Объявление

ГАРРИ ПОТТЕР
И ЗАПУТАННЫЕ ДЕЛА
18+
× осень 1993 года × эпизоды ×
× маленькие посты × полная импровизация ×
НОВОСТИ И ОБЪЯВЛЕНИЯ
02/10/18 Пять месяцев! Как вам такое?
26/09/18 Новая мрачная глава сюжета и новый восхитительный дизайн. Осень — время перемен.
02/09/18 Четыре месяца. Хватит пороха в пороховницах до шести?
02/08/18 Три месяца. Что дальше? Не знаю, мы так далеко никогда не заходили!
Шутим, заходили. И вас заведём.
02/07/18 Два месяца. Растём, крепнем, играем, флудим. Пробили несколько уровней дна. Всё по плану.
02/06/18 Месяц как собираем самый амбициозный капустник ролевых ветеранов. Вы пожалеете, но вам понравится.
09/05/18 Нам неделя — всем по сливочному пиву! Открываем Еженедельный Пророк и читаем колонку новостей.
02/05/18 Ровно двадцать лет прошло с Битвы за Хогвартс. Мы решили открыться в тот же день, чтобы не забыть, когда праздновать. Достаём волшебные палочки и готовимся приключаться! Квесты для разогрева уже ждут своих героев.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1993, HP: TWISTED THINGS » Летопись завершённых историй » 13-14/06/1993, the monster I live with


13-14/06/1993, the monster I live with

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

THE MONSTER I LIVE WITH

http://funkyimg.com/i/2KxZB.png
Oh, he did it all to spare me
from the awful things in life that come
. . .
I know he knows that he’s killing me for mercy

ГЛАВНЫЕ РОЛИ

ДАТА, ВРЕМЯ, ПОГОДА

МЕСТО СОБЫТИЙ

Oliver Travers x Stewart Blunt

ночь с 13 на 14 июня 1993

Лондон, Лютный Переулок, клуб "Prima Regula"

СЮЖЕТ
Стюарт много всякого повидал, пока работал на Оливера.
Но к некоторому дерьму всё равно оказался морально не готов.

+3

2

ost: emily browning - sweet dreams (are made of this)

С девчонкой обходятся подчёркнуто вежливо. Придерживают под локоток, подхватывают за второй, чуток стискивают кожу, обтянутую дешёвой застиранной рубашкой, но исключительно из благих побуждений – чтобы девушка, не дай Мерлин, не потеряла равновесие, не сверзилась на отлакированный пол чёрного дерева, не вскочила, отбрыкиваясь от помощи, как упрямая глупая ослица, и не затерялась в запутанных ответвлениях подсобных помещений клуба, предприняв храбрую, но бессмысленную попытку бегства.
Девчонка истерично вопит, визгливо повторяя одно и то же:
- Помоги! Пожалуйста! Почему ты сидишь?! Сделай что-нибудь!
О, милая.
Он уже всё сделал.
Теперь ему остаётся только сидеть (потому что шевелиться никто не разрешал) и смотреть (потому что это как раз великодушно разрешили), к чему приводят пьянство, мотовство, разврат и неумение сказать себе «Стоп».
(два простых заклинания – и человек, смевший гордо рекомендовать себя волшебником, превращается в манекен.
куклу.
игрушку для настоящих магов.)

- Помогите! Кто-нибудь! Я ни в чём не виновата!
Всё-таки у девчонки прилично развита интуиция.
Почти сразу поняла, что взывать к истукану, прикованному к удобному мягкому стулу путами прочнее, чем железные цепи, - занятие унылое, изматывающее нервы и не несущее практической пользы.
Она сгибает колени, приседая, тщетно стараясь выкрутить руки из крепкой хватки, как медленно выкручивают тугие пробки из узких горлышек винных бутылок; смазанным взглядом рыщет по фигурам присутствующих, ища в выражении их лиц проблеск сочувствия, жалости, адекватности, в конце концов.
Равнодушие.
Похоть.
Откровенная гадливость.
Неприкрытое наслаждение.
Она выбирает Равнодушие.
- Пожалуйста! – девушка сдавленно вскрикивает, изворачивается и царапает обломанными ногтями по рукаву чёрной мантии стоящего ближе всех мужчины.

- Пожалуйста, потише. Самую малость. Если вас не затруднит.

Оливер Трэверс говорит внятно, серьёзно и предельно нейтрально, обращаясь ни к кому конкретно и ко всем находящимся в зале одновременно.
Пока он рассеянно вытаскивает из кармана белоснежный носовой платок и аккуратно полирует запятнанный прикосновением участок ткани, девчонка клацает челюстями, захлопывая рот, как ржавые ворота, её сопровождающие услужливо бормочут «Да, сэр», а приглашённые гости согласно кивают, потрясывая двойными (а кто и тройными) подбородками (как будто Оливер умеет видеть затылком).
Её уводят – бесшумно, как и просил Трэверс.
Похоть и Наслаждение чинно шествуют следом, беседуя торжественным полушёпотом.
Перед самым выходом девчонка, тормозя всю процессию, резко оборачивается через плечо, под неестественным углом изогнув шею.

Человек, сидящий на удобном мягком стуле, издаёт утробное мычание.
Человек, неспособный пошевелить пальцем, всё ещё может рыдать.

Человек, 17 февраля текущего года переступивший порог «Prima Regula» и назвавшийся Гарри Куинном, всегда знал, что ему придётся платить.
Оливер всего лишь решил, когда и чем.

***

Понадобилось меньше суток, чтобы расковырять всю подноготную незадачливого авантюриста.
Две недели, чтобы набитый галеонами кошелёк, демонстрируемый кому надо и не надо, похудел до состояния сморщенной тряпки.
Ещё месяц – и именная ячейка в Гринготтсе встречает владельца звенящей пустотой.
В общей сложности четыре месяца пагубного азарта, кредитов, долгов, растущих процентов, увиливаний, лжи и пряток.
И полчаса страданий родной сестры Гарри Куинна.
За эти полчаса Гарри Куинн достигает степени осознанности, до которой не дополз за двадцать восемь лет.

***

Оливер, небрежно бросая мантию на стол и упираясь носком ботинка в край сиденья, между широко расставленных ног Куинна, устало вздыхает. Уголки его губ опущены вниз в гримасе грусти; руки скрещены на согнутом колене; между пальцев расслабленно болтается волшебная палочка.
Он брезгливо дёргается, поморщившись из-за раздражающего непрерывного скулежа, раздающегося позади (девчонка распласталась в углу, обхватив себя поперек бедёр, облепленных разодранной юбкой сплошь в кровавых потёках) и не менее выводящих из себя стенаний, брызгами слёз и розоватой слюны летящих со стороны Гарри.
- Кто-нибудь в этом помещении может, вашу драклову мать, взять себя в руки?
Куинн захлёбывается, подавившись.
Его плотно зажмуренные веки напоминают сморщенные скорлупки грецкого ореха.
- Вы же забрали всё.
Окрашенная кровью пена лезет изо рта Гарри, навевая ностальгические воспоминания об уроках Слагхорна.
- Всё, что у меня было.
На зельях, изготовляемых Оливером, через раз появлялась бугристая пузырящаяся плёнка.
И, к слову, судя по рецептам, она не всегда должна была выкипать из смеси ингредиентов.
- Мне больше нечего отдать. Хотите, оставьте себе мою сестру.
Чудесные были годы.
- И зачем она мне? – Трэверсу искренне любопытно; он по-птичьи склоняет голову набок, внимательно рассматривая рваную рану на скуле Куинна. – Нет, Гарри, погоди. Ты всё немного не так понял. Давай проясним. Ты расплатился с четырьмя из пяти кредиторов, которым крупно задолжал. Вопросов нет, мои партнёры ушли, если ты заметил, полностью удовлетворёнными. Но что же обо мне, Гарри? Я не знакомился с твоей милой сестрой. Не участвовал в вашей беседе… Ну-ну, тише, пожалуйста, - шикнув, Оливер достаёт свой платок и встряхивает его, прежде чем заботливо вытереть струйку крови, надсадно громко откашлянную волшебником. - Я ведь не получил ни-че-го. Нечестно, не находишь?
- ЧЕГО ЖЕ ТЫ ХОЧЕШЬ?!
Остатка сил Гарри Куинна едва хватает на неистовый от отчаяния ор.
Губы Оливера рассекает кривая черта.
- Держи, - он перестаёт вертеть волшебную палочку и вкладывает артефакт в подрагивающий, судорожно сжатый на подлокотнике кулак Куинна. – Вставай.
Трэверс, без тени сомнений либо опасений, поворачивается к мужчине спиной, отсчитывает положенные шаги и замирает.
- Я просто хочу, чтобы всё было по-честному, Гарри.

***

Оливер растирает по щеке багровые жидкие капли и что-то ещё, более густое по консистенции.
Это было…
Быстро.
И скучно.
Гарри Куинн изредка постанывает, вперившись замершими, остекленевшими зрачками во фриз, украшенный декоративной лепниной; девочка, запутавшись в юбке, заключившей в плен нижнюю часть её туловища, как вторая – толстая, влажная и сосборенная – кожа, изучает трещинки в половицах уже примерно минут десять (Оливер толком не обращал внимания на часы, когда сестричка Куинн испустила последний вздох, так и не дотянувшись до корчащегося на полу брата).
Трэверс, не шелохнувшись и не поворачивая головы, искоса смотрит чуть влево, реагируя на шорох.
Закрывает глаза, заставляя себя успокоиться.
Неловко вышло.
Оливер думал, что Стюарт давно спит в противоположном крыле здания. Или читает. Или чем там он занимается посреди ночи.
Мальчишка не должен был этого видеть.
(многих вещей вообще лучше сознательно не замечать.)
- Почему ты не у себя?
Трэверс нервно поводит волшебной палочкой вверх и вниз, словно стряхивает с неё невидимую грязь и кровь.
- Выйди. Я скоро закончу. Подожди в коридоре. Стюарт, ты меня слышишь? Стюарт?..

Что-то в облике Бланта, растекшегося по дверному косяку, подсказывает Оливеру, что он перестал его слышать ещё на стадии первого вопроса.

+5

3

Блант бережно складывал один пергамент на другой, разглаживая углы и строго отслеживая порядок сложенных пачкой документов, мрачно косясь в сторону пары испорченных нелицеприятными чернильными кляксами, не прошедших проверку на качество и переписанных начисто. Рутинная монотонная работа вносила в его жизнь иллюзию стабильности и уверенность в завтрашнем дне. Ответственный подход к каждому заданию, выдаваемому ему его благодетелем в лице Трэверса помогал не сходить с ума от ежедневных неприятностей, так ловко вписывающихся в жизнь его семьи, и не думать об увиденном в подвалах здания. Неограниченное число разноплановых задач и жалкие двадцать четыре часа в сутки вкупе с отводимыми на сон в лучшем случае четырьмя привели к тому, что он чуть не забыл про день рождение отца. И это было прискорбно. Ещё прискорбнее было, что он бы и не вспомнил, если бы утром у него не спросили, пойдёт ли он на кладбище завтра вместе со всеми, вернее уже сегодня, а он бы не пожал в ответ плечами, чувствуя себя последней сволочью. Очень уставшей, но всё же сволочью.
Но ещё печальнее были незапланированные болезни родных, нехватка денежных средств, подростковые бунты Шарлотт и буквально горящая на Генри с Эдвином одежда. Стюарт чертовски устал от жизни, полной забот и перманентных попыток улучшить качество жизни своей многочисленной семьи и облегчить нелёгкую судьбу матери, выбивающуюся из сил лишь бы её старший сын мог наконец-то заняться своей жизнью, найти себе девушку в конце концов и запомнить свою молодость, как нечто прекрасное, а не пропадать на сомнительной работе, требующей порой его присутствия сутками напролёт. Стюарт уверен, что его матушку свалила хворь из-за переутомления и он злился, что не смог её от этого уберечь. Он уже потерял отца, выбивающегося из сил в попытках поставить на ноги каждого из своих горячо любимых отпрысков, пока он сам познавал азы магии и запойно читал книги, и не планировал потерять и второго родителя. Блант в самом деле переживал о состоянии матери и происходящем в доме, не был уверен, что та лежит, как ей и было велено, но скрывал свои расстройства от целого мира, зарываясь в отчёт по выручке за последний месяц, который его попросил сделать Оливер. Цифры всегда его успокаивали. Работа позволяла на пару часов забыть о том, что ему стоит поскорее вернуться домой и помочь по мере своих сил и возможностей, придумать план получше, побыть с семьёй в конце концов. Работа была источником доходов и общей печали в связи с его отсутствием в доме.
Но без неё они бы все давно уже пошли по миру. А Стюарт не мог этого допустить. Не хотел он и чтобы Шарлотта нашла себе подработку - у него же было детство, пусть и у неё оно будет. Этого бы хотел отец. И всё, что ему оставалось - хорошо выполнять свои обязанности перед взявшим его по до сих пор неясным ему причинам под своё крыло Трэверсом, например, сегодня ночью, отсиживаясь в отведённой ему комнате, чтобы зайти к владельцу клуба чуть позже, когда он освободится, и отпроситься на завтрашнюю первую половину дня. Ему и в голову не приходило, что можно объяснить ситуацию и не выйти на работу, побыть дома, позаботиться о матери. Абсолютно невозможно. Стюарт Блант не из тех, кто жалеет себя и перекладывает свои обязанности на других.
Стюарт Блант очень устал, но не готов был поменять работу или свои взгляды на жизнь.
В принципе его всё устраивало, а собственный недосып и тревожность - достаточно малая плата за благополучие семьи и хлеб на столе. Честное слово, такая малость, что даже нет смысла об этом рассуждать.

Самое главное для Бланта в его положении было не задумываться, что происходит за закрытыми дверьми, куда Оливер его не звал. Не размышлять на тему незавидной судьбы должников. Игнорировать слухи, ходящие о жестокости его благодетеля. Для него Трэверс был хорошим человеком и, если только для него, то он был согласен жить и с такой правдой. В самом деле какая разница, что он делает, когда Бланта нет рядом? Это его личное дело. Это вовсе не мешает Стюарту восхищаться его эрудированностью и порой ловить себя на неуместно внимательном разглядывании правильных аристократичных черт его лица. Ведь в этом нет ничего страшного, верно? В конце концов на Оливера вполне стоило равняться - самодостаточный, властный, сильный человек. В целом неплохой работодатель, в котором чувствовался внутренний стержень. А всё остальное неважно.
Было неважно.
Блант редко совершал необдуманные поступки, предпочитая сперва спланировать, а потом уже действовать. Но, как известно, и на старуху бывает проруха. Оказалось, что ушедшие гости Трэверса вовсе не повод зайти за закрытые двери. В самом деле ему стоило задуматься об этом раньше и постучать в дверь громче или уточнить у кого-нибудь свободен ли Трэверс, вот только загвоздка была в том, что это у него обычно уточняли, можно ли отвлечь владельца клуба. И ему не у кого было спросить можно ли ему зайти - он должен был быть в курсе. И он ведь стучал, достаточно громко, чтобы его услышали. И вполне справедливо решил, что раз ему не ответили отказом, значит Оливер свободен и он может зайти к нему всего на пару минут, чтобы отчитаться и отпроситься, но.. он ошибся.
Ошибся, отворив дверь и привычно тенью проскользнув в неширокий проём, стараясь оставаться незамеченным на случай своей неуместности в помещении. В этом и заключалась его работа: быть везде, исполнять то, что было велено и не отсвечивать. Не оскорблять чистокровных гостей своей слишком очевидной не идеальностью - правило было простым, ни разу не озвученным, к слову, но Стюарт был достаточно сообразительным, чтобы догадаться о нём самостоятельно. И это было на самом деле совсем несложно, он ведь никогда не отличался жаждой бессмысленной славы - его волновали совсем другие вещи. И его полностью устраивало, как всё работало в клубе Трэверса. Но сегодня он в первые пожалел о своём умении быть тихим и едва заметным.

Осознав, что происходит в комнате, где его совсем не ждали, Блант хотел было выйти обратно, чтобы не стать свидетелем поражения гостя Трэверса (Бланту и в голове не пришло, что может быть иначе), но зацепился взглядом за девушку с остекленевшим взглядом на диване и не смог. Не смог сдвинуться, завороженный представший перед его взором картиной. Поломанная как кукла, красивая, но вся в крови девушка его пугала. Можно было подумать, что она уснула. Но Стюарт отлично понимал, что на самом деле она мертва. На самом деле он отлично знал как выглядят мёртвые, как и помнил запах крови, смерти и страданий, стоящий в помещении. И он ведь даже привык к жестокости в залах, где проходили дуэли, к запаху крови в них, к поломанным телам и крикам, научился с этим жить, ловко оправдывая всё происходящее там тем, что каждый кто туда приходил, знал, чем это может обернуться. И всё же не был готов встретить что-то подобное вне их. Тем более, что порванная одежда и кровь на ногах несчастной явно намекали, что она вовсе не участвовала в дуэли. И если сопротивлялась, то проиграла достаточно быстро и смерть её была совсем не от заклинаний.
Бланту бы выйти, сбежать оттуда. Не попадаться на глаза Оливеру, но ноги его не слушались. Он только и смог, что перевести взгляд на устроивших дуэль мужчин и замереть от ужаса и неверия, крепко прижимая к себе стопку бумаг, ещё более неуместных, чем он сам на этом празднике безумного веселья.
Игнорировать слухи было просто.
Игнорировать собственные наблюдения Блант просто не умел.
Молчаливо наблюдая за абсолютно нечестной схваткой, совсем не думая о шальном заклинании, которое мог бы запросто словить, Стюарт неудачно повернулся, зашуршали пергаменты и сам он весь напрягся, заранее виновато ожидая реакции на своё присутствие. Но всё же вместо того, чтобы скрыться с места преступления, не отводя взгляда от рухнувшего на пол Куинна, его Блант отлично знал - известный должник клуба, пьяница и азартный не по собственным средствам, безвольно прислонился к косяку, впервые игнорируя просьбу Трэверса. Паззлы сложились в единую картину и Бланту стало откровенно тошно. Дурно. Плохо. Люди болтали всякое, Стюарт никогда им не верил, не слушал, только вежливо улыбался и удалялся от известных сплетников, обсуждающих его работодателя у того за спиной. Но.. но девушка мертва. И Куинн лишь жалобно постанывает, слишком редко для человека, который оправится от полученных травм. Слишком тихо для волшебника, которому могут помочь в Мунго. А тот, кто принёс им смерть, может быть даже справедливо, хотя как можно убить по справедливости?, смотрел прямо на него и всё звал его по имени.
Стюарту Бланту второй раз в жизни стало страшно в стенах дуэльного клуба Трэверса.
И если в первый раз он поднялся на подиум, чтобы попробовать себя в качестве дуэлянта и его страх был уместным. То сейчас он боялся того, кто кажется звал его по имени.
К слову, зачем?..

- Я,- Стюарт впервые на своей памяти запутался в собственных мыслях и не смог придумать достойный ответ. Зачем он здесь? Первоначальный план показать злосчастные бумажки и уточнить нужен ли он будет ночью, чтобы уйти домой, теперь казался несбыточной мечтой. Кто его отпустит? Отпустят ли его вообще? Блант шумно сглотнул и вжался в спасительный косяк ещё сильнее, борясь с приступом тошноты от полноценного осознания происходящего. - Я сейчас выйду, простите. Я.. не хотел помешать.

Не хотел помешать убийству. Не хотел помешать добить должника. Не хотел быть свидетелем жестокости человека, которому служил и даже во многом симпатизировал, которым восхищался порой, стараясь не задумываться о том, что происходит в его владениях, когда его самого здесь нет. Не хотел этого знать в принципе. Не хотел видеть труп девчонки, которую даже никогда не видел в клубе. Не хотел видеть Трэверса таким сосредоточенным и воодушевлённым происходящим вокруг торжеством жетоскости. Стюарт Блант не хотел быть сейчас здесь, но он почему-то был.

- Я только хотел..,- голос предательски дрогнул, парнишка, ощутив подступившую к самому горлу волну тошноты, резко присел, сжимаясь в комок и борясь с желанием совершенно не учтиво заблевать ближайший к себе участок деревянного пола. Он даже не мог понять от чего именно его тошнит: страха, отвращения или волнения? Хотя, в общем-то, какая разница. Разве это сейчас важно? Гораздо важнее, что он всем своим видом только что дал понять, что ни к чему подобному готов не был, что не одобряет и, возможно, его в принципе стоит убрать как ненужного свидетеля.
Всё же тошнило его, наверное, от страха.
И мысли, что палочку он и вовсе оставил в комнате.

+3

4

Листы грязно-бежевого тонкого пергамента выпадают из рук Стюарта – неверных и дрожащих. Кровавые свидетельства развернувшейся в помещении короткой, но жестокой схватки, практически не заметны в приглушенном тёплом свете свечей, пока случайно оброненная бумага не устилает половицы и не прилипает к дереву, намокая и темнея неровными цепочками расплывающихся клякс.
Оливер наступает на документ, не глядя под ноги, – он смотрит прямо перед собой.
В его фокусе – Блант, предпринимающий активные попытки постичь премудрости фазирования и расщепить своё худощавое тело на молекулы, чтобы просочиться внутрь стены.
Пергамент рвётся под подошвой, поперек линии одинаковых нулей, деля число на тысячу: труды Стюарта, подбивавшего счета и аккуратно выводившего чернильные цифры с каллиграфической красотой, идут насмарку из-за небрежности Трэверса.
Оливер не в курсе, что прошёлся по отчёту о прибыли дуэльного клуба.
Впрочем, галеоны и порядок в бухгалтерии его сейчас волнуют в самую последнюю очередь.
(если вообще когда-то всерьёз волновали)
- Я был тебе нужен, - подсказывает Оливер, оценив состояние Стюарта как неутешительное – помощник растерял не только бумажки, но и способность связывать слова в предложения. – Зачем?
Блант характерно давится воздухом, сникая; рушится вниз и скрючивается, скользнув спиной по косяку.
Ожидаемой активации мыслительных процессов не происходит.
Мозг Стюарта решает, что парню предпочтительнее притвориться мешком картошки, из плохо перевязанного отверстия которого вот-вот посыплется содержимое, чем объяснять работодателю, какого черта он шарахается посреди ночи по подвалам «Prima Regula».
Трэверс подходит к двери вплотную (в ускоренном темпе; смутно осознавая, что ещё щепотка порывистости – и он бы буквально бросился к согнувшемуся в три погибели Стюарту), приседает, становясь на одно колено, и замечает, что взгляд расширившихся от ужаса зрачков Бланта упирается точно в месиво, противной серо-бордовой кашей вытекшей на пол около виска Гарри Куинна (пошатнулся, упал, неудачно ударился о твёрдый подлокотник мягкого стула – ну, не повезло, бывает).
Бланта беспощадно тошнит.
Не менее неопрятная кучка рискует возникнуть на носках ботинок Оливера.
Или, того хуже, на его штанинах.
Оливер прослеживает траекторию – в обоих направлениях, обернувшись через плечо, рефлекторно потерев щеку в том месте, где, как он помнит, испачкался (какая, пардон, распущенность со стороны Куинна, так откровенно демонстрировать свой внутренний, никому не интересный и вовсе не оригинальный мир), и снова воззрившись на мелко пульсирующую венку на голой шее Стюарта.
Вот только впечатлительных юнцов со слабыми желудками Трэверсу не хватало.
- Не надо туда смотреть. Стюарт? Не надо, - легкое, мимолетное прикосновение к курчавящимся на висках волосам парнишки - просто потому что Оливер так хочет; просто потому что Блант не зафиксирует этого жеста, сосредоточившись на следующем, мягком, но уверенном: Олли заставляет его поднять голову, удерживая большим и указательным пальцами за подбородок. – Смотри на меня. Ты можешь подняться? Вставай. Я тебе помогу.
Трэверс осторожно выпрямляется, подхватив помощника за тонкое предплечье и утягивая за собой; незамедлительно задаёт направление, выдворяя Стюарта за пределы комнаты и взмахивая палочкой, направленной кончиком за спину, - вход запирается, оставляя двух людей в клетке из четырёх стен (дважды по двое – разве что одной паре пока не всё равно, где они находятся).
Оливеру точно не всё равно.
Его угнетают коридоры «Prima Regula» - длинные, с визуальным эффектом постоянно отдаляющихся концов: бесконечные, если бесцельно блуждать по ним; тупиковые, если бежать в отчаянной надежде выбраться.
Оливер обнимает Стюарта, обнявшего смятые пергаменты.
Перекидывает руку через его спину, крепко сомкнув пальцы на плече.
И уводит прочь из лабиринта поворотов, точно зная, куда сворачивать.

***

- Держи.
Перед носом Стюарта маячит бокал из толстого резного хрусталя.
- Успокоительное.
Добрая порция огневиски правда способствует быстрому восстановлению душевного равновесия.
Себе Трэверс наливает двойную.
- Ты испугался, - голос Оливера прострочен пунктирной линией сожаления. Он пристально наблюдает за Блантом, за его замешательством, за его страхом, всё ещё сочащимся через поры, как ядовитые испарения, и особенно внимательно – за его взглядом, не поднимающимся выше уровня пояса Трэверса.
Стюарт опасается на него смотреть.
Это…
Озадачивает.
- Я не собираюсь тебя ругать, Стюарт. За то, что явился не вовремя и стал свидетелем сцены, которую я, честно говоря, не хотел, чтобы ты лицезрел. Хотя… При тебе случалось и не такое. На ринге. На твоих глазах разворачивались картины гораздо хуже. Правда в том, что этот бизнес ещё грязнее, чем может показаться.
В рабочем кабинете Трэверса промозгло-холодно, несмотря на пляшущее в камине пламя.
Олли, не поморщившись, опрокидывает «Огдена», натужно сглотнув, - драконий пожар в пищеводе согревает лишь на долю секунды.
- Ты останешься со мной, - прикрывая рот тыльной стороной ладони, обещает Оливер. – Твоё положение не пошатнётся. Об этом ты переживал? Не стоит. Я бы не уволил тебя из-за такой ерунды.
Вздоха облегчения Трэверс почему-то не слышит.
Благодарного «Спасибо» - тоже.
Это…

Пугает.

+3

5

Бланту казалось, что мир вокруг замер, смолк, оглушив его напоследок звенящей от его внутреннего напряжения тишиной. И только непослушный лист, вырвавшийся из его ослабевшей хватки, своим шуршанием вёл себя как революционер, руша установленный порядок.  Зловредный лист, испещренный каллиграфическим почерком Бланта, и чересчур резво приближающийся к нему Оливер, под чьим ботинком погибли труды его обмякшего протеже. Осознав, что Трэверс в самом деле, покончив с Куинном устремился к нему, Стю малодушно скосил взгляд в сторону, стараясь не смотреть в лицо человека, который его пугал своей безжалостностью, неосторожно утыкаясь в серую массу возле виска должника. От увиденного парнишка ещё больше побледнел, задышал неровно, как рыба, выброшенная на сушу, стараясь унять тошноту и избежать предъявления Трэверсу без запроса с его стороны своего не особо богатого и разнообразного внутреннего мира. Он был бы не прочь сейчас проснуться, подорвавшись на кровати в поту и, с трудом высматривая в непроглядной темноте свей спальни очертания знакомых предметов интерьера, осознать, что ему всего-навсего приснился страшный сон, но, к сожалению он не спал. И человек, чей мозг покинул черепную коробку тоже не спал. И девушка, живописно украшенная собственной кровью тем более. Двое в этой комнате уже были мертвы, а сам Блант был живее всех живых, оставшись наедине с убийцей и не сильно то верил, что уйдёт отсюда как ни в чём не бывало. Правда он не знал наверняка убийцей ли? Впрочем, к чёрту сомнения и попытки самообмана, Гарри точно погиб от заклинания, произнесённого Трэверсом - сегодня успешный выпускник Райвенкло впервые пожалел, что так и не научился игнорировать факты, особенно те, что несли в его и так неспокойную жизнь ещё больше разрушений и треволнений. Факты и собственные наблюдения вроде того, что покинувший стройные ряды своих братьев пергамент, коснувшись пола прилип и начал буреть, впитывая в себя кровь. Стьюарт шумно сглотнул, уже не уверенный, что сможет обойтись без неуместного экстренного очищения желудка.

Управляемый чужой властной, не дрогнувшей ни разу за этот вечер рукой, Блант поднял голову и всё же перевёл взгляд с отвратительной картины, отпечатавшейся у него в мозгу, на Оливера, с трудом фокусируясь на его до боли знакомом лице, цепляясь как за спасательный круг в пергаменты, сминая их и в глубине души надеясь, что дрожь, прошедшая волной по всему телу, ему только показалась.
Трэверс говорил с ним как обычно и это вовсе не вписывалось в печальную по сути своей картину мира. Сюрреализм какой-то. Разве он не должен быть расстроен его поведением? Или зол из-за его профнепригодности? Какого чёрта ему вообще сдался Стюарт и его переживания? Блант неуверенно кивнул, соглашаясь, что может встать и не отказываясь от помощи. Паническая мысль, вопящая, что стоит отказаться и притвориться мёртвым, была чересчур иррациональной, чтобы Блант к ней прислушался. У него слишком много людей, стоящих за его спиной и нуждающихся в нём, чтобы он мог позволить себе совершенно неуместно запаниковать, разозлить Трэверса и абсолютно не погероически лечь где-нибудь рядом с Куинном. Даже если Оливер убил в состояние аффекта, что вряд ли, но надежда умирает последней, лучше его не злить. Не злить и послушно подняться на подкашивающиеся от давящего чувства тревоги и запаха крови ноги, опираясь на своего благодетеля, двигаясь туда, куда велено.
От звука захлопнувшейся за спиной двери, ассоциирующейся с защёлкнувшейся мышеловкой, Блант вздрогнул, с трудом поборол очередной приступ тошноты и буквально повис в объятиях Трэверса, обхватившего его и уводящего прочь от места своего преступления. Вероятно, вовсе не первого. Бланту хотелось отстраниться от мужчины, оттолкнуть, отползти в сторону и забиться в угол, чтобы пережить, переждать свою панику, снова вернуть бразды правления разуму, никогда не подводившего его, в отличие от эмоций и перестать с энтузиазмом копать себе потенциальную могилу самостоятельно. И в тоже время ему необходима была поддержка, тепло живого человека рядом, кого-то кому он доверял.
Как жаль, что Трэверс оказался одновременно и его опорой, и тем, от кого он бы с удовольствием сделал ноги, если бы мог. Но он не мог и вместо этого доверчиво прижался к Оливеру, сохраняя тем самым равновесие, шагая куда-то по длинным подвальным коридорам и вздрагивая всем телом от каждого шороха, так и не выпустив из рук злосчастные бумажки.
***
Блант, не поднимая взгляда, забрал из рук Оливера стакан с так называемым успокоительным, не собираясь его пить и продолжая хранить молчание. Ему нужно было усвоить полученную информацию, прежде чем он заговорит с Трэверсом. Сперва обдумать, потом сделать. Это всегда работало. Раньше по крайней мере.
Всё до чего он пока успел дойти - он испугался, нет, не так, он всё ещё боится. Боится правды. Боится Трэверса. И за себя тоже опасается. И Оливер это чувствует. И даже говорит об этом, а Бланту в общем-то нечего сказать в ответ, ему и вовсе кажется, что тому и не нужно его подтверждение или опровержение. Тот просто констатирует факт, поэтому Стюарт в свою очередь продолжает изображать из себя застывшее произведение искусства времён древних греков и их скучающих философов, подражая им своей позой, но выходя из образа своим более сложным и растерянным выражением лица.

На вкус Бланта его начальник говорил слишком много, то ли оправдывался, что даже звучало странно, то ли подводил к резюмирующему выводу, которым решит судьбу своего подчинённого. Впрочем, по смыслу текст мало имел общего с приговором. Всё больше краткий пересказ с отсылками к уже происходившему с ним и в его присутствии. И впрямь в подвалах он видел всякое. Преимущественно кровавое и страшное, но... это было на помосте. Это было результатом принятых кем-то решений, каждый знал, что его может ожидать в конце, если он проиграет. Знал ли Куинн? Хотел ли он вступить в схватку с Трэверсом? И.. там же была ещё и девушка. Что произошло с ней? Какова была роль человека, которого Стюарт уважал и которому по-своему симпатизировал, в её судьбе? Подобных ответов ему никто не давал, а он в свою очередь не спешил задавать вопросы, всем своим нутром ощущая в насколько шатком положении он находится.

Вместо бумаг теперь он крепко держал в руках стакан и Блант был уверен, что будь вместо него бокал, от его хватки уже бы переломилась ножка. Но, к счастью, это был не он. Трэверс рассуждал, подменяя понятия, кажется, искренне считая, что самый большой страх Бланта - увольнение. Нет, он, к сожалению, по-своему прав. Но в этот раз Блант испугался не выговора. И вовсе не возможного увольнения. Он испугался за себя. За свою жизнь. И пугал его сам Оливер, которого он не перестал вдруг по щелчку пальцев считать хорошим человеком. Правда видимо только для избранных. И почему-то для него.

Стюарт зажмурился, собираясь с мыслями и хрипло заговорил, стараясь говорить без эмоций, монотонно и не делать слишком большие паузы. Но говоря честно, избегая полуправды или откровенной лжи. Всё равно хозяин клуба узнает всё, что ему нужно и если он будет ему врать, то вероятно тот будет недоволен. А что он делает с теми, кем недоволен Блант уже имел честь наблюдать.

- Нет, не об этом,- поднять взгляд от ботинок Трэверса было неимоверно сложно. Они, в отличие от хозяина казались Стюарту безопасными, впрочем, ровно до того момента, как он заприметил капли крови на них. А вот глаза Оливера пугали своим спокойствием, да он весь именно им и отталкивал. Спокойствием и уверенностью, что самое страшное для Стюарта - увольнение. Не смерть людей от его руки, а увольнение. Ещё больше напрягало, что тот ни слова не произнёс о том, что так будет с каждым. Не угрожал. Не объяснял на пальцах, что Стьюи лучше помалкивать и он повязан с ним покуда жив. Это было, пожалуй, неправильно. И этот его участливый тон. Всё это неправильно.
Блант моргнул, изо всех сил стараясь не отвести взгляд и продолжил.
- Я испугался не увольнения. Ты прав, при мне случалось и не такое, но на помосте. Где каждый знает, чем это всё может закончится. Каждый. Девушка, что сделала девушка, которая была там же рядом с Куинном?

Блант, сбившись с заранее намеченной траектории, умолк, запретив себе продолжить задавать вопросы, на которые на самом деле не хотел получить ответы. Вернее услышать подтверждение своих мыслей. Сгорбился ещё больше, снова опуская взгляд и ещё тише, чем прежде, продолжил, отлично осознавая, что звучит не слишком-то уверенно. Ещё бы. Единственное утешение - его не уволят из-за такой ерунды. Е-рун-ды.
В самом деле пустяк.
Блант ещё крепче обхватил стакан, как будто бы это могло помочь ему прийти в себя и скинуть оцепенение.

- Прости, это не моё дело. Раз не уволишь, то можно я сейчас уйду? Мне нужно уйти. Я за этим к тебе и шёл - отпроситься. Не успел озвучить, до того как... поплохело. А отчёт переделаю. Завтра,- Блант отчаянно пытался отгородиться от образов, встающих перед глазами, перечислением своих дел и обязанностей. Ему нужна работа, по крайней мере пока он не решит, готов ли он каждый день проводить рядом с Трэверсом, которого откровенно опасался, не смотря на его участливость, и отпустит ли тот его в принципе. А поездка на кладбище.. отменяется.
Так будет лучше. Для всех кроме Бланта, но ему не привыкать.

-

+2

6

«Ты испугался не увольнения».
Безродного молодого грязнокровку Стюарта Бланта до пронизывающей дрожи волнует не перспектива потерять место под тусклым, но всё же никогда не опускающимся за горизонт магическим солнцем, и быть вышвырнутым обратно в мир магглов, опционально – с перекати-полем вместо воспоминаний о Хогвартсе; белыми пятнами там, где хранились полученные за девять лет знания о чарах, зельеварении, свойствах трав и растений; с внутренней бездонной дырой без времени и пространства, куда одинаково бесследно канут Лютный переулок, прыгучие шоколадные лягушки, артефакты, дуэли, Оливер Трэверс, etc, etc, etc.
Из головы Бланта исчезла бы вся информация, свидетельствующая о том, что он – выпестованный и натасканный превосходными преподавателями волшебник.
Вернее, был им когда-то.
Если бы Трэверс захотел с наименьшими моральными затратами избавиться от свидетеля, при этом не пожелав устранять его физически, использование Obliviate – наиболее логичный и довольно гуманный метод, относительно безопасный для Стюарта и его будущего.
Загвоздка в том, что Оливер не хочет отпускать помощника: ни с наполовину стёртой личностью, ни с подмененной памятью, ни на все четыре стороны, ни даже за порог клуба – никуда и никак.
(хотя не отрицает вероятности, что Блант – в глубине души или не очень глубоко – был бы счастлив оказаться подальше отсюда и позабыть к кентавровым причиндалам всё, что видел за месяцы, проведённые подле Трэверса)
(да и самого Трэверса тоже)
(но это уже совсем положа руку на сердце, шёпотом, под одеялом и в полной темноте – при иных обстоятельствах Олли ни за что себе не признается, что допускает подобную мысль)
«Ты испугался не безобразных трупов в зале».
Аллергические отеки после жалящих заклятий.
Гематомы на лицах.
Заплывшие фиолетовыми буграми глаза.
Искорёженные кости, прорвавшие кожу и торчащие зазубренными обломками.
Кровь, ручейками стекающая с помоста.
Оторванные части тел, собираемые группами поддержки дуэлянтов в коробочки, чтобы добрые подпольные целители за определенную плату поскорее пришили пострадавшим зайчикам лапки (пальчики, ушки) обратно.
Потоки желчи и рвоты, которыми отдельные альтернативно одарённые умудрялись захлебнуться за считанные секунды.
Синюшные пятна от удушений – фантазия участников сражений буйствовала, глотки сдавливали чем попало, от сотворённых из воздуха верёвок до волос оппонента, мгновенно выраставших до такой длины, что Рапунцель взвыла бы от зависти и повесилась на собственной косе.
Галерею отвратительных зрелищ и парад уродств можно продолжать до бесконечности, перечисляя увечья в алфавитном порядке, составляя альманах, размноживая копии и распространяя получившиеся толстенные тома по общественным библиотекам.
Один экземпляр Оливер приберег бы для Стюарта.
И полюбопытствовал, сколько пунктов Блант отметил бы галочкой.
Видел.
Видел.
Каждый день вижу.
Есть что-нибудь новенькое в этом списке, м, или одна и та же банальщина?
От Стюарта не скрывалось ничего из того, что творилось на ринге. Кровью и размазанными по полу мозгами мальчишку, к вящей надежде Трэверса, уже давно не впечатлить.
Значит…
…значит устраивающие Оливера варианты объяснений состояния Бланта рушатся, как неустойчивый карточный домик, построенный ручонкой трехлетнего ребёнка; развеиваются, как прогоревший пепел на порывистом ветру.
Выходит, что…
«Ты испугался… меня».
Вывод Трэверсу не нравится.
Побелевшие пальцы Стюарта, вцепившегося в хрустальные стенки стакана – тоже.
Его скованная, зажатая поза, - и того меньше.
Впервые за многие годы Оливера не устраивает, что его боятся.
Он смотрит на юношу с тщательно скрываемым раздражением; коротко морщится, крепко сжав челюсти, - будто от резкой, но мимолётной зубной боли, пронзившей оголённый нерв и тут же стихнувшей; со стуком опускает свой пустой бокал на столешницу и дёргано поводит плечами, поражённый открытием и оттого несколько растерянный.
Нельзя выборочно принимать истину, нельзя мириться с правдой частично, отвергая ту её часть, что смущает, избегая тех нюансов, что провоцируют беспокойство.
Нельзя быть настолько наивным и полагать, что человек, организовавший и лично контролирующий в буквальном смысле убийственное развлечение для сотен волшебников, никогда не принимал жёстких решений, стоивших некоторым магам жизни.
Оливер и сам был наивен.
Он думал, что Стюарт, удивительно ладящий с умом и сообразительностью для его-то возраста и опыта, всё прекрасно понимал с самого начала.
Оказалось, не совсем.
- Каждый, - медленно, с расстановкой произносит Трэверс. – Вот главное слово. Каждый. Я всегда знал, чем может обернуться моя затея, и с чем мне придётся столкнуться, если клуб начнёт набирать популярность. Ты в своё время знал, что можешь погибнуть, когда всходил на подиум. О последствиях знают все, кто приходит сюда. Не важно, побороться за выигрыш, подраться забавы ради или поучаствовать как азартный игрок, ставящий на победителя. Все в курсе, что за желание рискнуть придётся платить. Галеонами, здоровьем или чем-то ещё. Здесь никто никого не принуждает насильно. Поэтому не надо считать, что Гарри Куинна не предупреждали или он чего-то не знал, когда ввязывался в баснословные кредиты.
Оливер машинально прокручивает бокал по столу, размышляя, не плеснуть ли себе ещё огневиски, но вместо этого подхватывает пергаменты Стюарта и принимается бегло изучать строки, поднеся документы поближе к свету. Он продолжает, как ни в чём не бывало, глухо и бесцветно:
- Если ты спрашиваешь про девушку, получается, это в какой-то степени и твоё дело тоже, раз вызывает тревогу и желание узнать о её роли во всей этой истории. Она ничего не сделала. Ну, конкретно с клубом она никаких связей не имела, если быть точнее, - взмахнув исписанным листом и на секунду закатив глаза, поясняет Трэверс, сразу же возвращаясь к прерванному занятию. – Это сестра Гарри. У всех, кто берёт в долг, есть поручители. Чаще всего родственники. Куинн по дурости указал на неё. Увы, мы встряли в тупиковую ситуацию с безалаберностью Гарри и его просрочкой. Она помогла брату расплатиться. О, надо же, - усмехается Оливер, наткнувшись на заинтересовавший его кусок отчёта и легко соскакивая с темы. – Сэр Персиваль в этом квартале гуляет на широкую ногу. У него весьма способный дуэлянт на текущий сезон. Заметил, как лихо он обращается с Reducto? Хотя предыдущего протеже Перси, конечно, очень жаль. Славный был малый. Смелый. Однако, чересчур самонадеянный. Покровительство и победы вскружили ему голову.
Вздохнув, Трэверс собирает пергаменты в стопку и постукивает ими о колено, разравнивая. Он неспешно подходит к помощнику, чуть наклоняется и протягивает руку, скупо улыбаясь, - после непродолжительной паузы Олли аккуратно высвобождает бокал из ладоней Бланта и вкладывает вместо него бумаги.
- Не думаю, что тебе стоит уходить сегодня, Стюарт. Какая необходимость срываться посреди ночи? Уже слишком поздно. Тем более, ты устал. И неважно себя чувствуешь. Отдохни, а утром, если не будет срочных дел, я тебя отпущу.
«Наверное, но это не точно», - про себя хмыкает Оливер; в его взгляде ясно читается – неотложные дела найдутся, в этом можно не сомневаться.
Он пристально смотрит прямо в глаза Стюарта, становясь всё мрачнее, сосредоточеннее и решительнее, – как грозовая туча неожиданно заволакивает небо в обещавший быть погожим день.
Бланту выпадает возможность наблюдать редкую картину – «Оливер Трэверс собирается с духом».
(впрочем, вряд ли мальчик трактует стремительно меняющееся выражение лица начальника именно в таком ключе)
- У обоих Куиннов был шанс, - тихий голос Оливера, предательски дрогнув, выдаёт его настоящие эмоции, спрятанные под маской каменного равнодушия. - Но, если бы они выжили, их существование превратилось бы в беспощадную нескончаемую пытку. Я не убивал их, Стюарт. Я просто дал им умереть. Когда-нибудь ты поймёшь разницу.

+2

7

Последствия. Сколько людей, из сотни переступивших порог дуэльного клуба Трэверса, всерьёз о них задумывались? Последнее о чём думал Блант, решившись попробовать себя в роли дуэлянта, были именно последствия и цена, которую ему вероятно придётся заплатить, если он окажется недостаточно хорош. Неуверенно шагая внутрь и глазами разыскивая наиболее подходящего на роль местного распорядителя, Стюарт думал лишь о перспективах. О том, что заработанного ему хватит, чтобы оплатить сборы в школу младших, что их будет достаточно, чтобы не думать в ближайшую неделю о том, где бы ещё подсуетиться, чтобы его родные не почувствовали на себе вес груза, лежащего на его собственных плечах. О смерти и возможных увечиях, часть из которых могла бы не поддаться лечению, он задумался лишь взойдя на помост. Подумал и тут же забыл, включаясь в процесс, отбрасывая ненужный, мешающий контекст его жизни, покрепче перехватывая палочку и хладнокровно рассуждая про себя в какую часть тела оппонента стоит метить в первую очередь.
Когда Оливер предложил ему стать его личным помощником, Блант, соглашаясь, не задумывался о последствиях, более чем уверенный, что справится с поставленными задачами и не заимеет дополнительных проблем. Это ведь так просто делать то, что говорят. Вести себя корректно, не лезть, куда не просят, сводить цифры, выполнять мелкие поручения. В тот момент он думал лишь о выгодах и том, что наконец-то сможет выдохнуть спокойно и расслабиться, хотя бы чуть-чуть, позволить себе перестать постоянно озираться в поисках случайного заработка.
Он никогда не думал о последствиях, малодушно не задумывался во что он ввязывается и какие хобби могут быть у его благодетеля. Не строил теорий свидетелем чего может стать и насколько это для него безопасно. Дистанцировался от этой правды, ведя себя максимально корректно и не проявляя лишнего интереса, впервые в жизни придерживаясь правила "меньше знаешь - крепче спишь". Но он ведь знал. Знал, что Оливер не обычный офисный клерк и совершенно точно не добрый дядюшка, от которого должники могли получить разве что строгий выбор. Он каждый день смотрел на то, как других размазывали по помосту, как люди страдали, корчились от боли и даже не отворачивался, отвлекаясь лишь на голос Трэверса и собственные обязанности. Ему не доставляло удовольствие увиденное, но он ведь знал, что здесь происходит, от него никто не скрывал происходящего. И он догадывался, что за личность Трэверс. Более того не раз был свидетелем сомнительных разговоров о его жестокости. Но мысль о том насколько страшный человек взял его под своё крыло, как ни странно, тоже была частью последствий, о которых он не думал. А они случились. Здесь и сейчас. И выглядели как мертвая девчонка, не имеющая ничего общего с деятельностью клуба, кроме брата-мудака, помешавшегоя на почве собственного азарта. Как сам Куинн, ещё едва слышно стонущий, когда Блант по собственной глупости зашёл в помещении. Как деревянный пол, пропитавшийся кровью. Его последствия имели общие черты с Оливером Трэверсом, слухи про которого вовсе не врали. Его последствия звучали как колокола, гулко звенящие в голове. И колокола звенели по его уверенности, что только он крепко повязан с сомнительным бизнесом Трэверса. Блант не ставил ставки. Не должен был денег Трэверсу. Хорошо выполнял свою работу. Но отлично осознавал, сидя перед Оливером и сжимая в руках стакан, что стоит ему сделать неосторожный шаг в сторону, всего раз оступиться и он будет наказан. А если вдруг окажется, что живым и здоровым он нужнее, наказание будет реализовано через его семью. Ведь за всё нужно платить. Галеонами, здоровьем или чем-то ещё.
Стюарт шумно сглотнул и с трудом справился с желанием снова уткнуться взглядом в пол, с трудом удержав взгляд, на Трэверсе. Ему всё ещё было страшно, каждое взвешенное, точное слово Трэверса только усиливало неприятное тянущее чувство в районе груди, но он и так уже  был чересчур откровенен с Оливером, не сумев справиться с естественной реакцией организма на суровую и страшную правду. Достаточно. Может быть и стоило выпить огневиски, но Стю отлично понимал, что скорее всего из-за его нервозности оно навряд ли не попытается выйти наружу не самым эстетичным образом. Ему пока ничем не угрожали, просто спокойно объясняли произошедшее, раскладывали по полочкам увиденное.  Но от этого не становилось легче, скорее уж горше. Но выбора у Бланта всё равно не было. Свой выбор он сделал раньше, может быть не самый верный, но сделал.

- Да, заметил,- Стюарт едва заметно кивнул головой, отмирая и переводя взгляд на стакан. Ему казалось, что для Трэверса произошедшее - пустяк. И он был готов поставить сотню галеонов, которых у него не было, что он прав. Но для него это не было пустяком. Скорее уж серьёзным поводом задуматься во что же он влез. И почему его никогда не посвящали в подобное. Недостаточный уровень доверия? Нежелание вмешивать его в подобные дела клуба? Понимание, что ему не стоит знать об этом? Мотивации Трэверса были Бланту непонятны. И он всё пытался разложить полученную информацию по полочкам, проанализировать чем для него обернётся незапланированный визит и его сомнительная реакция. Наказание? Выговор? Повышенный контроль? Щадящий обливэйт? Стюарта пугала неизвестность не меньше, чем мягкий тон Трэверса и его попытки объяснить ему, что всё это закономерно, мол, не могло быть иначе. Всё естество Бланта было против. Должника можно было заставить отработать. Можно было перестать давать в долг. Разве нельзя было предупредить две смерти, одна из которых была незаслуженной? Стюарт нервно дёрнулся, ощутив, что из его рук отнимают стакан и вместо них выдать обратно бумаги, в которые он ранее вцепился как в спасательный круг. Скупая улыбка Трэверса пугала. Почему он улыбается?
Блант сжал зубы, шумно выдохнув, собираясь с силами, чтобы опротестовать решение Оливера, подбирая слова, но всё не мог решиться озвучить. Ему нужно уйти. Он ведь не будет никому трепаться - Блант не идиот. Но ему необходимо уйти отсюда, выдохнуть, убедиться, что с родными всё в порядке. Он ведь обещал почтить память отца вместе со всеми.
А ещё он, кажется, обещал матери не ввязываться ни в какой криминал. Клялся, что его работа не подразумевает ничего такого.
Вероятно, он не самый лучший сын.

- Зачем мне оставаться здесь? Моя работа выполнена. Моё здоровье и душевное состояние - сфера моей личной ответственности. Я обещал вернуться домой. Я достаточно сообразительный парень, чтобы не рисковать собой и тем, что мне дорого, чтобы рискнуть сообщить кому-нибудь об увиденном. Я.. Я могу принести клятву, согласен на обливэйт. Просто позволь мне уйти сегодня. А завтра я вернусь.

Откровенное неповиновение результат эмоциональных переживаний. Излишняя искренность как попытка оправдаться, убедить. Блант не боится правды, умеет с ней жить. Просто.. просто он предпочитал закрывать глаза на некоторые детали, но разве это делало его менее ответственным и исполнительным работником? Навряд ли. Стюарт смотрел на Оливера с плохо скрытой мольбой и ощущал себя достаточно жалким, чтобы завтра, если оно случится, пожалеть об этом. Просить отпустить себя повторно было самую малость унизительно, но ему правда нужно было покинуть эти помещения. В самом деле необходимо было убедиться, что с семьёй всё в порядке, вот только он боялся озвучивать причину своего желания уйти. Не чувствовал, что может себе позволить упоминать родных в присутствии Трэверса. Первичный животный во многом страх отступил, оставив нервозность и зажатость, а следом пришло понимание. И понимание вопило во всю глотку, что если его не отпустят сегодня, завтра, вероятно, неотложные дела непременно найдутся. Именно это он и видел в глазах Оливера и всё равно пытался вылезти из паутины, в которую угодил.
Мрачнеющий прямо на глазах Оливер пугал, вызывая желание сжаться ещё больше, сгорбиться, снова спрятать взгляд и мрачно промолчать в ответ. Это было бы логично. Правильно. Просто кивнуть и удалиться в свою комнату, чтобы провести бессонную ночь в размышлениях. Но Блант, к собственному удивлению, поступил вопреки инстинкту самосохранения: выпрямился, с трудом, но выдержал прямой взгляд, чуть не подавился воздухом, споткнувшись о последнее умозаключение Трэверса и второй раз за этот вечер сперва сказал, а потом подумал.
И тут же пожалел.

- Надеюсь, что не пойму. А моя жизнь после нашего разговора не превратится в пытку?

Блант сжал бумаги в своих руках сильнее, чем было необходимо, сминая бессмысленные вычисления, портя то на что потратил несколько часов. Смотрел прямо, крепко сжав губы, чуть вздёрнув подбородок. Он не думал, что он бессмертен. Он не считал себя кем-то особенным, но он хотел знать ответ на свой вопрос. Хотел определённости от человека, которому отчего-то доверял, от человека, чьи личностные характеристики ставил выше его сомнительных развлечений и способа расчёта должников. Ему нужен был ответ Трэверса, чтобы понимать, что будет дальше. Что приготовил для него Оливер, единожды позаботившийся о нём и давший ему шанс, относящийся к нему удивительно справедливо и по-доброму, в отличие от тех, кто его разочаровал? Разочаровал ли он его?

+3

8

«ПОТОМУ ЧТО Я ТАК СКАЗАЛ».
Опущенные вдоль тела руки Оливера пронизывает сковавшей мышцы судорогой; мгновение назад расслабленные, спокойные, подвижные пальцы сжимаются в кулаки – Трэверсу чудится, что по хрусталю ползёт уродливая, молниевидная трещина, и в его кожу вот-вот вопьется крошево из миллиона острых капелек разлетевшегося вдребезги стекла.
«ПОТОМУ ЧТО Я ТАК РЕШИЛ».
Неповиновение Стюарта, его неблагоразумное упрямство, его дерзновенное оспаривание главенствующего положения Оливера, единолично определяющего, когда в выполнении функций помощника намечается пауза, и в присутствии Бланта временно нет необходимости, взрывают терпение Трэверса, яркими вспышками ослепляя самообладание.
«ПОТОМУ ЧТО Я ТАК ХОЧУ».
Стюарт по-прежнему считает, что может распоряжаться собой, как свободный человек.  В его расчёты, по обыкновению правильные и чёткие, где-то закралась ошибка, приведшая в итоге к неверным выводам. Он не сумел решить многоступенчатое уравнение. Обнулил переменную величину в виде влияния Оливера – то усиливающегося, то ослабевающего в зависимости от обстоятельств; сократил личные мотивы Трэверса за отсутствием их прямого озвучивания; упустил из внимания, что де-факто весь он, Стюарт Блант, мальчик-грязнокровка, с его моральным и физическим здоровьем, распорядком дня, безопасностью, обязанностями и послаблениями, - один огромный риск Оливера и его же необъятная ответственность.
Стюарт по-прежнему считает, что принадлежит только себе.
Несмотря на то, что его выбрал Оливер Трэверс.

***

- Потому что я так хочу.
Оливер беспечно пожимает плечами, подворачивая до локтей побуревшие от засохшей крови манжеты рубашки. Он расстёгивает две верхние пуговицы, разминает шею и вальяжно откидывается на спинку кресла.
Ворох пергаментов громоздится на рабочем столе Трэверса раздражающей кучей мелких, рутинных, требующих приведения в должный порядок дел.
Он небрежно сдвигает бумаги в сторону – часть из них осыпается с края столешницы – и закидывает ноги на договор годовой аренды, ждущий подписания, скрестив щиколотки и сложив ладони на животе.
Желудок отзывается на прикосновение недовольным ворчанием.
- Мне нужен кто-то, кто будет следить за всей этой чепухой. Кто-то моложе меня, шустрый и понимающий специфику работы дуэльного клуба.
Оливер обводит волшебной палочкой Эверест спутанных документов.
- Для начала я с ним, конечно, побеседую. Но интуиция меня редко подводит.

Трэверс с тщательно скрытым удовольствием погружается в воспоминания.
Гибкое тело. Выверенные движения. Ловкие жесты. Юркий, живой, цепкий взгляд, выхватывающий из общей картины важные детали и вычисляющий уязвимые места противника. Красивые черты лица, застывающие в маске холодной сосредоточенности, - калька на мимику Оливера. Находчивость и умение уловить момент, когда невербальное Confundo дезориентирует оппонента.
(юному дуэлянту кажется, что бывалый волшебник без парочки передних зубов, вознамерившийся размазать его мозги по настилу, попросту замешкался.
впрочем, Трэверс и не собирается когда-либо признаваться в своем небольшом вмешательстве в ход сватки.
в конце концов, он сделал это больше для себя, чем для незнакомого парня)

«Prima Regula» - террариум, кишащий гадами, зубастыми хищными тварями, хитрыми пресмыкающимися и мышами, брошенными на прокорм, но суетливо пытающимися отсрочить неизбежное и попрятаться в укрытие ненадежных углов и норок. Новичка должны были сожрать по всем законам этого жестокого, ограниченного стенами клуба мира, если бы внешность молодого мага не оказалась обманчива. Он напоминает Оливеру морского аспида, изворотливого и опасного, перемещающегося бесшумно, подкрадывающегося к жертве незаметно и точно знающего, куда впиваться острыми зубами, впрыскивая парализующий, убивающий почти мгновенно яд.
Он напоминает Оливеру его самого пятнадцать лет назад.

Он нравится Оливеру.
Сразу и бескомпромиссно; редкий экземпляр, случайно проскользнувший в надоевший до зевоты клубок однообразной, скучной живности; новый объект для захватывающего наблюдения со второго этажа, из специально отведённой для Трэверса и его гостей зоны.
Он нравится Оливеру до скручивающего нутро в узел желания не упустить, оставить себе, обладать им и, если потребуется, держать ценную находку в секрете ото всех.

Он нравится Оливеру до искрящейся, будоражащей дрожи, пробегающей вверх от впервые соединённых в рукопожатии ладоней, задержавшихся над кипами неразобранных пергаментов дольше, чем требуется для проявления банальной приветственной вежливости.
- Тебя зовут Стюарт, верно? Ты прекрасно выступил в поединке. Поздравляю, чистая победа.

Трэверс – хозяин этого кишащего смертью котла.
Морские змеи безвредны для человека, если не причинять им боль и относиться с осторожностью.
Они пускают в ход токсичное оружие в основном на охоте и очень редко – для самообороны.
Оливер клянётся себе беречь Стюарта Бланта, не подвергать опасности и обеспечить ему максимально комфортные условия существования, соответствующие его индивидуальным потребностям.
Он ведь не хочет невзначай погубить столь дорогое сердцу приобретение и мучительно, необратимо пострадать из-за его утраты.

(он отчаянно не хочет признавать, что мальчишка вовсе не прирученная змея, а своевольный ворон, способный выклевать своему «владельцу» глаза и улететь к чертям из разведённого Трэверсом серпентария)

***

- Клятву, значит.
Хмыкнув, Оливер в задумчивости отворачивается, медленно отходя к столу: единственный элемент беспорядка на нём – пустой бокал из-под огневиски.
Трэверс, устало запрокинув голову и помассировав затылок, осушает порцию, предназначавшуюся Стюарту, и, звякнув стеклом о стекло, ставит второй стакан рядом.
- Хорошо, предположим.
Он берётся за волшебную палочку, машинально прокручивая артефакт между пальцев, как шулер монетку; кивком подзывает Бланта к себе, скептически подмечая, что рвение помощника куда-то испарилось, подменив любимую Оливером плавность и скорость перемещений грацией и подвижностью полена.
Трэверс протягивает руку, ожидая от юноши того же в ответ.
Прикасается к запястью Бланта, мягко огладив выступающую косточку и прочувствовав пульс, – сердцебиение Стюарта бешено лупит по нервным окончаниям Оливера, подгоняя его собственный ритм.
Он усмиряет озлобленный, по-животному дикий порыв дёрнуть парня на себя, заставить его вскрикнуть, застонать, захрипеть от нехватки кислорода, и затем сполна насладиться зрелищем, как Стюарт жадно ловит ртом воздух, когда Оливер наконец позволит ему снова вздохнуть.
Трэверс кнутами загоняет свои рвущиеся на волю тайные желания обратно в ментальную клетку, наскоро латая ломающиеся под давлением сильных эмоций замки.
И спрашивает:
- Обещаешь ли ты, Стюарт Блант, что никому не расскажешь о том, что видел сегодня в подвале?
Тонкая золотисто-белая сверкающая нить возникает из ниоткуда и опутывает запястье Оливера.
- Обещаешь ли ты, что никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не донесёшь о внутренних делах клуба и моей роли в них?
Светящаяся линия огибает кисть Бланта и завязывается невесомыми путами.
- Обещаешь, что никогда не подвергнешь себя неоправданному риску?
Нить смыкается в знак бесконечности, в звенья которого заключены руки Оливера и Стюарта.
Девчачье заклинание, декоративное и по сути бесполезное.
- Обещаешь, что выучишь, как работает обряд Непреложного Обета?
Трэверс беззвучно смеётся, отпуская Бланта и безвольно, тяжело роняя кулак с крепко сжатой волшебной палочкой. Он покачивает подбородком в невысказанном «Ну надо же» - причудливая смесь восхищения и жалости.
- Если бы мне было нужно, чтобы ты обо всём забыл, Стюарт… Ты бы всё ещё стоял внизу, в коридоре, и хлопал глазами, не понимая, как там очутился и куда делись последние полчаса. Но нет, я хочу, чтобы ты всё это помнил. Всю эту ночь. Потому что я хочу доверять тебе. Как всегда доверял.
Оливер аккуратно дотрагивается до воротника мантии Бланта, ненавязчиво, но покровительственно кладя ладонь на его шею и чуть сжимая кожу, прихватывая ткань и волосы.
- Я уже пообещал, что твоё положение не изменится. Никаких воображаемых пыток. Никаких санкций. Ты был готов поклясться, зная, что нарушение Обета влечёт за собой смерть, но я не стану возлагать на тебя такую ответственность. Поверю на слово. Всё теперь зависит от тебя, Стюарт.
Трэверс отстраняется, будто потеряв интерес к беседе в общем и к Бланту в частности.
(хотя на самом деле ему любопытно, как чувствует себя человек, невольно повязанный кое-чем похуже Непреложной Клятвы.
призрачное ощущение восстановленной власти утихомиривает Оливера.
вопрос, надолго ли)
- Что у тебя случилось дома? – последнее слово окрашено пренебрежением: дом Стюарта – маггловская вселенная, непонятая и отодвигаемая Трэверсом за границы допустимого. – Ты впервые на моей памяти так упорно стремишься от меня сбежать.
Последнее слово окрашено…
ревностью.

+3

9

Стюарт смотрел на Трэверса внимательно и напряженно, недовольно хмурясь, всё ещё пытаясь понять, что в самом деле происходит, уверенный, что сейчас это жизненно важно. Потому что ему казалось, что он угодил в капкан, который уже давно захлопнулся, а он этого даже не заметил, увлечённый перспективами, наслаждающийся своей сомнительной удачей, игнорирующий то, что происходило прямо перед носом, не обращающий внимание на собственные сомнения. По сути его пренебрежение самим собой просто-напросто сыграло с ним злую шутку. И теперь, если мыслить логически, у него было всего два выхода. Или отчаянная попытка бегства, глупая и необдуманная, но очень заманчивая, требующая от него недюжей смекалки и изворотливости змеи. Или смирение и покорность, подразумевающие под собой вялое согласие остаться на ночь в выделенной ему комнате и, дождавшись утра, снова начать вести себя так, как будто ничего не произошло. Но вместо того, чтобы реализовать любой из более-менее подходящих вариантов, он выразил явный протест, не предприняв ни единого шага к бегству, просто продолжив сидеть на стуле, сминая бумаги пальцами, не отводя уже напряжённого взгляда от человека, в чьих руках оказался по собственной воле, и, даже невольно приосанившись, внутренне готовясь к ответному слову, выжидая приговор и не выказывая должной готовности сделать так, как велено. Он уже сказал всё, что крутилось в его кудрявой голове и что не стоило произносить вслух, выложил все свои жалкие козыри на стол и в рукаве у него, к сожалению, не был припрятан джокер.
Раз или пас, Стюарт Блант?

Когда пришло понимание как сильно он на самом деле промахнулся, показав зубы, страх ушёл, оставив после себя лишь чувство безысходности и желание мелкого хищника, загнанного в угол, огрызаться до последнего в попытке продать свою жизнь подороже. Он совсем не верил в случай или удачу. Блант верил только в факты. Верил в знания. И он знал Оливера Трэверса. Знал, как тот хмурится, когда недоволен работой своих подчинённых, знал, как он устало трёт переносицу, силясь удержать в себе мысль, что вокруг одни идиоты. Знал и что пальцы, сжатые в кулаки, означают лишь гнев.
Стюарт на самом деле очень плохо распознавал эмоции, ему с трудом давалось сопереживание, за то он был до безобразия внимательным. И скрупулёзно собирал информацию о важных для себя людях, о тех, кто окружал его плотным кольцом и тех, кто стоял позади него, нуждаясь в его защите. Он просто знал, как улыбается мать, когда скрывает от него очередную плохую новость. По одним лишь бегающим взглядам Генри с Эдвином понимал, что пора их прижать к стенке и выяснить, какую глупость они совершили. По недовольной складке на лбу Шарлотты определял, что ей нужен совет, который он скорее всего дать не сможет, но точно знал, что с ней нужно поговорить, направить её в нужное русло, подтолкнуть к разговору с матерью, если в этом есть нужда. Он наверняка знал, когда Сьюзи, их маленькая храбрая малышка, поранилась и снова умолчала, подмечая неестественность её движений, знал и когда её мучили кошмары, подмечая за ужином как она нервно оглядывается на обычные для их шумного дома шорохи. И он отлично знал, как выглядит Оливер Трэверс, теряющий самообладание. Как и знал, что могло произойти дальше.
Но страха всё равно не было, он отступил, беспощадно смятый взбунтовавшимся разумом, требующим доказательств, что его маленькая истерика в самом деле может помочь. Иррациональный страх был изгнан аргументами, чётко дающими понять, что своей зажатостью и резко сменившимся отношением к своему благодетелю, Бланту ситуацию точно не исправить. А аргументы, порождённые воспалённым недостатком сна и нервозностью мозгом звучали, как приговор. На самом деле это и был он: виновен в том, что произошло сам. Сам. Стук молотка о стол. Виновен. Стук молотка, вбивающего гвозди в его маленький гроб. Приговорен к принятию и бесконечным попыткам всё исправить.
Ведь у Стюарта нет с собой даже волшебной палочки - главного оружия и щита любого уважающего себя волшебника. Виновен.
У Стюарта за спиной трое подростков, малышка Сьюзи и уставшая мать, которая не переживёт его смерти, благополучие которых он отдал в залог, соглашаясь стать личным помощником Оливера. Виновен.
Стюарт - мастер слова, не боец. И выбранные, озвученные им слова привели лишь к усугублению ситуации, а не к разрешению её. Виновен.
Стюарт Блант изначально знал во что влезает. Просто предпочитал не обращать внимания на внутреннюю кухню кровавого, отвратительного бизнеса, условно слепо доверившись человеку, крепко пожавшему его руку и сказавшему, что он хорошо держался на помосте. Виновен.
Стюарт Блант повёл себя как глупый испуганный школьник, не справился с захлестнувшей его паникой, показал больше, чем должен был, чем можно было, показал свою слабость и стал причиной недовольства Трэверса. Виновен, виновен, виновен.
Стюарт Блант приговаривается к разгребанию проблем, причиной которых был именно он, а не кто-то другой. Стюарт Блант просто не имел права облажаться, не мог позволить себе оступиться и поступить не умно. И страх, поза оскорблённой невинности, дрожь пальцев для осужденного Бланта - непозволительная роскошь.
Самое время взять себя в руки и перестать усугублять.
Хватит и его бунтарского духа так не вовремя поднявшего голову. Хватит и уже произнесённого. Достаточно, чтобы Трэверс, допив предназначенный его протеже огневиски, раздражённо сжал хрусталь, рискуя его смять и пораниться об осколки. Он уже позволил себе гораздо больше вольности, чем Трэверс прощал всем прочим подчинённым.
Блант играл ва-банк, толком не разобравшись, какие карты остались у него на руках.
И очень плохо блефовал, но умело взваливал ответственность на свои угловатые плечи, принимая правила игры, где ведущим был вовсе не он.

Стюарт завороженно следил за движением палочки, прокручиваемой Трэверсом между пальцев, ожидая вспышки или заклинания с удивительным, неожиданным даже для себя спокойствием. Самостоятельно вынесенный приговор примирил с реальностью, вернул вздумавший крутануться вокруг своей оси мир на место. Было уже не страшно, может быть беспокойно, нервозно, неуютно, но не страшно.
Не рискуя больше идти против воли Оливера, Стюарт, оставив изрядно покорёженные им бумаги на столе, поднялся со стула, чувствуя себя неестественно негибким, реагируя на кивок, послушно подойдя к Трэверсу и протягивая ему руку. Он не боялся клятвы, был уверен в собственном благоразумии, справился с захлестнувшими его эмоциями, победил панику. Он был уверен в себе и обхватил чужое запястье, не позволив себе задуматься даже на миг. Так правильно. Это способ выйти из неприятной ситуации без случайных жертв, повесив весь груз ответственности на собственную шею. Блант смотрел в глаза Трэверса и чётко ощущал себя где-то в самом низу пищевой цепочки. Он - добыча, не хищник. Добыча, которая может показать зубы, но всё же слабое звено цепи. И, не смотря на побежденный иррациональный страх, Стюарт всё равно вздрогнул, ощущая как Оливер огладил его выступающую косточку. Слишком бережно. Слишком мягко. Блант был уверен, что должно быть больно. А больно не было. Почему? Парень осоловело моргнул и, скрадывая собственное волнение излишней дерзостью во взгляде и неестественно прямой спиной, вслушался в произносимое Трэверсом.
Не рассказывать об увиденном он мог обещать запросто, ничем не рискуя. Как и не доносить ни о чём, что знал. А вот.. неоправданный риск собственной жизнью, что? Блант поморщился, споткнувшись об алогичное предложение не рисковать собой, поморщился, пробуя на вкус странную мысль и неуверенно моргнул ещё раз. Что?..
Не смешная шутка. Не смешно. Блант качнулся, получив свободу, но остался на месте, не сделав даже полшага назад. Отступление - слабость, отступление приравнивается к недоверию. Отступление равно предательству. А он не мог себе позволить подобной дерзости. Конечно же, он знал, как работает обет. Он просто был уверен в себе, знал, что справится и не боялся смерти. Не своей. А Оливер над ним смеялся.
Блант не понимал. Не мог увязать всё увиденное и услышанное в единую цепочку, он явно потерял какую-то важную переменную и теперь не мог получить искомый икс. Доверие. Поверил на слово. Почему? Почему ему? Блант замер, ощутив чужую руку на своём загривке, прислушиваясь к себе. Тепло. И странно. Может быть даже страшно от того как близко к нему стоит человек, способный убить и обречь непричастного на страдания. Человек, который хотел доверять ему. Человек, который верит ему на слово, кажется, ради забавы. Как будто хочет проверить, сломается ли Стюарт под гнётом увиденного, под грузом собственного чувства вины и причастности к подобному.
Блант едва слышно выдохнул, стоило Оливеру отстраниться, сжимая руки, безвольно повисшие вдоль боков в кулаки и склоняя голову чуть вбок, изучающе и непонимающе разглядывая своего начальника. Ни черта он не понимал в происходящем, поэтому молчал. Не знал, какой ответ правильный. Был ли он вообще? Вместо ответа он кивнул, соглашаясь на странные условия. И нахмурился, услышав пренебрежительное "дома", толком не разобравшись в эмоциях Трэверса. Такого Оливера он, кажется, ещё не знал.

На вкус Бланта бегство выглядело иначе. Да и как сбежать из ловушки, которая давно захлопнулась? Глупости. Блант не хочет говорить про семью, не хочет озвучивать перечень невзгод и неудач. Не желает упоминать почившего отца. Это Трэверс хотел ему доверять, как раньше. Бланту нужно было время, чтобы понять, что вообще только что произошло и откуда столько мягкости в жестах Трэверса, когда тот касался его. К чему вообще эти касания? Показать своё превосходство? Обозначить, что он весь с ног до головы принадлежит Оливеру, потому что ему доверяли и он обязан был теперь не разочаровать?
Стюарт поджал губы, собираясь с мыслями и всё же заговорил, отвечая на вопрос через силу, понимая, что выбор отвечать или не отвечать - иллюзия. Его нет.

- Обещал семье навестить с ними могилу отца - у него завтра, вернее, сегодня день рождения. Я нужен дома. Нужен матери. Она беспокоится обо мне, ей тяжело. Я нужен своим родным,- Стюарт не произносит вслух, что он единственная относительно крепкая, ещё не прогнувшаяся под гнётом ответственности опора своей семьи, умалчивает и о прочих невзгодах, выделяя лишь самые важные. Молчит и о том, как его не хватает младшим, и о том, что матери не здоровится, пусть она это и скрывает. Блант просто знает, что с ней не всё в порядке. Стюарт мог бы сравнить себя с оловянным солдатиком, упрямо стоящим на одной ноге и смотрящим вдаль в ожидании чуда. Вот только магия в самом деле существовала, а чудес всё же не бывало. Не с ним по крайней мере. Последнее чудо, которое пришлось на его душу - Хогвартс, давно оставшийся позади. Чудеса в принципе не часто случались с простыми смертными. Да и у него были обе ноги в наличии, хотя на самом деле он так устал, что иногда казалось, что не было ни одной. Только вот Трэверсу об этом знать совсем необязательно.

Блант отмер, перестав смотреть куда-то в пустоту вместо лица Оливера, устало потер переносицу, беря короткую паузу перед унизительным по сути своей вопросом, подразумевающим, что он всё же сдался и в самом деле признал, что именно Оливер решает, когда он может уйти. Шах и мат, глупый мальчик, решивший, что ему в кои-то веки в самом деле повезло.

- Я не пытаюсь сбежать, я же сказал, что вернусь. Так, я могу уйти? Или ты недостаточно доверяешь мне, чтобы позволить подобную вольность? - вопрос мог бы звучать вызывающе, но Стюарт, не привыкший к эмоциональным качелям, звучал всё больше устало. Смирился. Ждал ответа, снова сфокусировавшись на благородном лице Трэверса, выражение которого Бланту незнакомо и непонятно. В общем-то он не особо верил, но где-то в глубине души надеялся, что ему всё же сделают одолжение и отпустят из здания, которое теперь выглядело ещё страшнее, чем раньше. А оно никогда не казалось Бланту гостеприимным домом.
Отпустят к семье. Домой.

+3

10

Капкан захлопывается.
Острые стальные зубья мертвой хваткой сжимают тело Оливера – ему остается только до скрипа зубов сжать челюсти.
Сложить руки в замок под грудью.
Уставиться на своего юного помощника  - холодно и выжидающе (плечи Бланта не ползут вниз, позвоночник не оседает; никакой сутулости, сиротливости и покорности – всё та же ровная спина, всё тот же внутренний стержень, прямой и жесткий, как добротная стрела; он не гнётся – его можно разве что сломать).
Не дергаться.
Не дергаться.
Не усугублять.
Не рваться прочь из ловушки, которую так восхитительно замаскировал, что неожиданно попался в неё сам.
Уставший, понурый, но удивительно стрессоустойчивый Стюарт Блант – осознанно или по чистому везению – загоняет Трэверса в тупик.
И Оливер понимает, что выхода два: биться лбом, пытаясь проломить загородившую дальнейший путь стену, содрать кожу, раскрошить упрямый неподатливый череп, размазать мозги о неприступный камень и сдохнуть, но настоять на своём, или…
Подключить к работе пресловутое серое вещество.
Перестать потакать гордости и эгоизму.
Отступить на шаг, два, три; развернуться к Стюарту лицом, а не жопой; дать ему столь необходимое разрешение; посмотреть, как он уходит.
…и воспользоваться шансом пойти следом.

- Надо было сообщить мне заранее. Естественно, я бы тебя отпустил. Уже наслаждался бы выходным в обществе матери и родных, а не торчал здесь со мной.

Оливер Трэверс, взрослый мужчина, сделавший карьеру и с нуля создавший себе репутацию самодостаточного и делового человека, в глубине души обижен, как шестнадцатилетняя школьница.
Обижен яростно и преувеличено, как популярная девчонка, прилюдно не просто отвергнутая, а опущенная с небес на землю, да кем - скромным, неприметным тихоней, умело сливающимся со стенами и социально не адаптированным от слова «совсем», но все же смекалистым и – смелым.
«Ты хоть на йоту осознаешь, как сильно ты нужен мне?!» – истерит, вопит и беснуется дух мальчишки-старшеклассника: Оливер-студент, похороненный выросшим Оливером без надгробного камня и траурных венков.
В Трэверсе гневается и страдает закопанный на шестифутовую глубину памяти подросток, которого однажды предали; променяли на круговую поруку и совокупное чувство принадлежности к чему-то большему и высшему; бросили в одиночестве, отвернувшись в сторону тех, кому якобы «нужнее».
Которому заявили, что он ровным счетом ничего не значит, поскольку он – единица, а не множество.

Когда-то давно Оливер отстранился и предоставил человеку, имевшему для него колоссальное значение, целую жизнь на реализацию амбиций и выполнение навязанных обязательств  –  в урон себе и своему развитию, сгубив на корню способность заводить долгосрочные отношения и обрекая себя на годы не приносящих удовлетворения попыток затолкать в образовавшуюся под сердцем дыру калейдоскоп разнообразных, разрозненных, в сути своей ничего не значащих связей.
Оливер ежится и содрогается – мысленно – не сумев забыть, сколько изнуряющей, неподвластной разуму боли он перенёс, поступив подобным образом.
Оливер снова отстраняется.
Но, жестоко наученный прошлым, отмеривает Стюарту двадцать четыре часа.

Столько он готов вытерпеть, допуская, что Блант не вернётся.
Столько он привык обходиться без его присутствия хотя бы в стенах здания, арендуемого под клуб и личные апартаменты.

- Иди.

Минутой позже отведённых суток – и Стюарт не укроется даже в шести футах под землёй.

- Возвращайся завтра, в это же время. Надо будет провести последние проверки перед отборочными турнирами. Все предварительные бумаги… Не знаю, где мои копии, возьми свои, - раздраженно потерев лоб, Оливер неопределенно взмахивает рукой.

Минутой позже суток – и Трэверс позволит себе поддаться разрушительному началу своей натуры, истощающему его выдержку на протяжении многих лет.

- Передай семье мои соболезнования. И ты тоже… - Оливер, машинально подхватив рукописи помощника, направляется к двери кабинета; тормозит, проходя мимо Стюарта; чуть приподнимает руку, но не кладёт на плечо Бланта, решив, что не желает его касаться – себе же во благо. – Сочувствую.

Оливер аппарирует в подвальные помещения «Prima Regula», едва ступив за порог кабинета.

Оливер не хочет видеть, как Стюарт уходит.

***

Гарри Куинн филигранно высвистывает поврежденными легкими замысловатую мелодию агонии и посмертных мучений.
Его взгляд подслеповато изучает потолок, ангелочков на карнизах и внимательные, колючие синие глаза, словно повисшие в воздухе, лишенные тела, но притягивающие, как магнит.
- Странно, - бормочут глаза и моргают, полыхая черными ресницами, затмевающими искусственный свет.
- Ты ведь должен был умереть. Уже должен был.
Гарри плюёт в глаза сгустком чёрно-багровой крови и шипит нечленораздельное:
- Джжжс… Арь…
«Не дождешься, тварь!» - расшифровывает Оливер, безнадежно вздохнув.
- Дождусь, - просто и спокойно отвечает Трэверс, сплюнув в сторону чужую кровь, попавшую между складкой губ.
Он ничуть не оскорблен.
- Куинн, прости. Тебе ведь уже все равно. А его я бы покалечил, - склонив голову, благодушно увещевает Трэверс. – Что тебе зрение, правда? Ты всё уже повидал. Ах да. На сестру твою догадался посмотреть? Она ведь совсем рядом.
Оливер без толики брезгливости кладет кончики пальцев на щеки Гарри и разворачивает его голову.
Хруста не слышно.
Ещё выдержит.
- Ну вот и славно, - говорит Трэверс, мягко опуская безвольную башку Куинна на пол и устраивая его в исходном положении.
Гарри видит синий цвет – много синевы, затопляющей, уничтожающей, заглатывающей.
Гарри, спустя несколько минут тщедушного крика, не видит зеленой вспышки, растворившейся в бескрайней синеве.

Гарри видит нечто прекрасное.
Он видит сестру, с улыбкой бегущую к нему навстречу с распростертыми объятиями.

Мужчина, опустошенно прикрывший скорбно искривившийся рот испачканной красным ладонью, этого никогда не узнает.

- Иначе я бы сделал это с ним, Гарри. Тебе ведь уже все равно.

Судорожный вздох спустя:

- Прости меня, Куинн.

***

Сотню вздохов спустя Оливер Трэверс говорит:

- Как обычно.

Служба безопасности синхронно кивает, молча приступая к своим обязанностям.
Трэверс до ссадины трет склизкое пятно на щеке и приказывает проследить за Стюартом Блантом.
Незаметно.
От первого шага за порог отчего дома и до крайнего, после которого он направится во владения Трэверса.
Или не направится.

Оливер промокает салфеткой кровавые полосы на верхней части скулы, у виска; врачует ссадины, истерзанные щеткой и ногтями.
На его лице давно нет следов чужих людей.
Но он по-прежнему их ощущает.

Путает с прикосновениями.

(когда-нибудь этот мальчишка сведет его с ума)

+3


Вы здесь » 1993, HP: TWISTED THINGS » Летопись завершённых историй » 13-14/06/1993, the monster I live with